Советские люди сердцем откликнулись на далекую гражданскую войну в Испании

И она, подхватывая – строки его стихотворения знала наизусть, – успела прошептать ему вслед: “Глазницы воронок мне выклевал ворог, слетая на поле нагое…”.

Не думайте, я вспомнил это не случайно. И это эпизод не мимолетный – символ эпохального значения.

Откуда Гойя, почему? Поэт ведь ставил тут не многоточие, а точку, окончательную точку жизни: в ней всегда особый смысл.

Какое отношение к судьбе поэта – русского, большого, настоящего – может иметь испанский живописец, живший двести лет назад?

При чем тут вообще Испания?

Завещание “Гойи”

А не было в том для поэта ни случайности, ни странности, ни позы.

Про художника Гойю и его офорты “Бедствия войны”, где зверствуют наполеоновские оккупанты, Вознесенский узнал впервые лет в девять, в городе Кургане, в эвакуации, куда их с матерью и сестрой в 1941-м забросила война. И вот добрался к ним чуть позже и отец – с банкой тушенки и альбомом Гойи. “В книге расстреливали партизан, мотались тела повешенных, корчилась война. Об этом же ежедневно говорил на кухне черный бумажный репродуктор. Отец с этой книгой летел через линию фронта”.

В странном имени Гойя у поэта Вознесенского остались на всю жизнь – как водопад из чувств и звуков – гудки эвакуационных поездов, гул сирен и стоны бомб, страх потерять отца, вой волков за околицей, рыдания соседки, получившей похоронку. “Эта музыка памяти записалась в стихи, первые мои стихи”.

Андрей Вознесенский. Фото: Михаил Озерский/РИА Новости

В 1959-м Вознесенский написал коротенькое стихотворение “Гойя” – именно с него он сам повел свой поэтический отсчет. Обязательно читал на каждом выступлении – в Политехническом, на стадионах и кругом, по всему миру. Королева Дании, не поняв ни слова, хлопала в ладоши. Германский философ Хайдеггер впал в раздумье. Испанец и полуфранцуз художник Пикассо пришел в экстаз от бьющих звуков: “Го-го-го!”. Видный советский литературовед-структуралист Юрий Лотман рассказывал на лекциях о новой глубине фонемы “го” в стихотворной конструкции “Гойи”.

Стихи нелепо пересказывать – но надо все-таки напомнить: в “Гойе” поэт не наблюдатель, а сам как воплощение – и голоса войны, и горя, и голода, и обугленных головней городов на снегу сорок первого года, и горла повешенной бабы, чье тело, как колокол, било над площадью голой.

В “Гойе” – и гроздья возмездья. Как завещание.

• Взвил залпом на Запад –
• я пепел незваного гостя!
• И в мемориальное небо вбил крепкие звезды –
• как гвозди.
• Я – Гойя.

Последними, прощальными словами вспомнив Гойю, Вознесенский жизнь свою закольцевал. И даже больше: может быть, на этом целый век нашей поэзии поставил точку.

Речь ведь идет не просто про “испанские мотивы” в творчестве.

Тут не про донжуанов или донкихотов, не про то, что на мотив Чайковского: мол, “гаснут дальней Альпухары золотистые края, на призывный звон гитары выйди, милая моя”.

“Но пасаран!” Плакат 1937 года.

Двадцатый век в виски ударил, как изнемогавшая от скорости река Гвадалквивир. В литературе наступило вдруг столетие всепоглощающей испанской воли и испанской грусти. “Испанию” из колоритного пятна на карте, из шуршащих юбок, из понятия этно – или географического – двадцатый век сделал для нас знаком, символом, даже синонимом совести и ненависти нашей к мировому злу. К фашизму, пожирающему сердца государств и людей.

Испанская гражданская война – канун Великой Отечественной.

Для европейцев – репетиция нашествия убийственной чумы на нас. Для нас – не просто факт истории, но и литературный знак, в котором мы сгустились все, какие есть. Такие страстные и противоречивые. Такие ясные и самим себе необъяснимые.

Действительно, есть ощущение: на Вознесенском этот вот “испанский век”, это “испанское значение”, которым мы так долго разгоняли кровь литературы, – будто оборвался. А не рано ли? Не поспешили ставить точку?

Вот ведь двадцать первый век пошел – и снова те же репетиции оркестра мирового зла. Очень узнаваемо. Очень много похожего. И вокруг нас – да и мы сами, будто в зеркале.

Михаил Кольцов. Михаил Светлов. Илья Эренбург. Фото: РИА Новости. Николай Кочнев/РИА Новости. Иван Шагин/РИА Новости

Но, разумеется, не с Вознесенского все началось. С кого, с чего – недолго вспоминать. Конечно, Михаил Светлов – он, кстати, никогда и не бывал перед этим в стране Испании.

Но если речь о нашей “внутренней испании”, то началась она стихотворением “Гренада”.

Пароль “Гренады”

В мае 1926 года молодой днепропетровский паренек Миша Светлов принес в редакцию столичной “Комсомолки” непонятное стихотворение. Под песню “Яблочко” отряд красноармейцев несся по советской Украине, очищая ее от бандитской нечисти, – и вот среди самоотверженных бойцов вдруг оказался и мечтательный хохол, который грезил о Гренадской волости в Испании. Уж вычищать так вычищать от дряни всё до самой до Гренады.

Поэт Светлов и сам в недоумении – его вопросы и сегодня мы легко употребляем в просторечии. Откуда у хлопца испанская грусть? Ответь, Александровск, и Харьков, ответь: давно ль по-испански вы начали петь?

А хлопец объяснял: красивое название, в книжке вычитал, пошел выбивать мировую справедливость из кровожадной власти капитала – чтобы кругом, и здесь, у нас, и там, в Гренаде, условно говоря, “землю крестьянам отдать”.

Паренек – герой стихотворения – погиб в бою, а строчки непонятной песни от него остались. “Гренада, Гренада, Гренада моя!”

В редакции, куда принес стихи Светлов, руками разводили – как понять: да почему Испа… зачем Грена…

Светлову было 23, он объяснял сумбурно.

“Испанская весна” Михаила Кольцова.

Шел, мол, по Тверской, увидел в глубине какого-то двора вывеску гостиницы: “Гренада”. Слово запало в душу – он не заморачивался правильным названием провинции Гранада, – сел в трамвай, стал бормотать под нос: “Грена…”. Стихотворение сплеталось. Кстати оказался и его герой, обыкновенный хлопец, свой, советский, украинский, ведь Светлов оттуда, сам такой. Пока дошел до дома, все слова сложились.

Тут ведь не в вывеске дело, не в случайности, а в атмосфере. Вроде бы кругом разруха, дрянь, ворье – другие это видели. А юноша-поэт – при всем при этом кожей чувствовал: да у таких, как он, у безнадежных классово и социально, открылись горизонты – в головах, в науке ли, в поэзии, в культуре вообще пошли такие взлеты и прорывы, и кипение такое гениальное. И не за деньги – за идею, по любви.

Три месяца стихи в редакции лежали как балласт. Не знали, куда деть. И вдруг решили все-таки избавиться – и напечатали 29 августа того же двадцать шестого года.

Ровно за десять лет до начала войны республиканской Испании с фашистами, считай, со всей Европы. Хотя так и считается – войной гражданской.

Предвидели? Предугадали?

А “Гренада” взорвала читателей. От Маяковского и до Цветаевой – собратья по поэзии Светлову позавидовали по-хорошему. А сколько раз “Гренаду” спели на различные мотивы – насчитали от двадцати до сорока различных версий. В том числе в самой Испании.

А самую известную, которую мы помним до сих пор, песню “Гренада” написал и спел в 1956 году бард Виктор Берковский.

“Мы все испанцы понемногу…”

Как “Гренада” попала в Испанию? А все логично.

В январе 1930-го диктатор Примо де Ривера был вынужден уйти в отставку и через пару месяцев скончался. Весной 1931 года на муниципальных выборах, имевших значение плебисцита, неожиданно победили республиканцы и социалисты – и уже 14 апреля была провозглашена Республика.

Король Испании в ужасе сбежал из страны.

Тогда в Испании и появились – в качестве спецкора главной советской газеты “Правда” Михаил Кольцов и писатель Илья Эренбург (спецкором “Известий” он станет чуть позже). Уже в начале 1933 года в Москве вышла книга очерков Кольцова “Испанская весна” – с энергичными рисунками Владимира Конашевича. Литературные таланты публициста сразу оценили Алексей Толстой и Александр Фадеев. А Кольцов вручил свою книжку Эренбургу – с шутливой надписью: “Мы все испанцы понемногу, чему-нибудь и как-нибудь…”.

Надпись была не случайной.

В тридцать первом году оставалось еще два года до прихода к власти Гитлера в Германии. Но именно тогдашняя Испания – при всем хаосе и разногласиях пришедших к власти социалистов, анархистов с коммунистами – вселила в Эренбурга веру в то, что справедливый, человеческий социализм возможен. В 1932 году в Москве вышла его книга “Испания”. Ее переиздали в Мадриде и Париже. Часть испанской прессы ополчилась на автора, кто-то даже требовал отдать его под суд. В чем дело?

Возможно, дело было в категоричности Эренбурга. Но категоричность оказалась в том, что он предвидел многое, что случится с Испанией.

В. Конашевич. Иллюстрация к “Испанской весне” Михаила Кольцова.

Эренбург увидел так: Испания – это не Кармен и не тореадоры, не дипломатия демагога-республиканца Лерруса (трижды занимавшего в эти годы пост премьер-министра), не романы Бласко Ибаньеса, не проститутки, которых вывозят за границу аргентинские сутенеры, даже не “малага”. “Испания – это двадцать миллионов рваных Дон Кихотов, это бесплодные скалы и горькая несправедливость, это песни грустные, как шелест сухой маслины, это гул стачечников, это доброта, участливость, человечность”.

Он говорил о человеческом достоинстве – вот главное.

И он напишет много лет спустя: “Для одних жизнь раскололась надвое 22 июня 1941 года, для других – 3 сентября 1939, для третьих – 18 июля 1936”.

К третьим он отнесет себя – и много лет спустя признается: “Мы слишком многое видели, и все же при слове “Испания” кровь подступает к лицу”.

Испанский поэт Рафаэль Альберти. Фото: РИА Новости

Одна группа крови

Еще до франкистского путча, в августе 1934 года, в Москве на Первом съезде советских писателей пламенно выступил испанский поэт Рафаэль Альберти. Он заверил советских друзей: “Мы в Испании хорошо вас знаем. Знаем таких поэтов, как Маяковский, Светлов, Асеев, и таких прозаиков, как Горький, Гладков, Фадеев, Шолохов, Федин. Эти имена не сходят с книжных полок наших магазинов”.

Было это большим преувеличением или нет, но говорил он искренне.

Позже другой поэт, Антонио Мачадо, скажет на писательском конгрессе уже в Испании: “Ни один иностранный писатель не оказал у нас такого влияния на молодое поколение, как Горький. Можно утверждать, что оно воспитывалось на Горьком”.

Республика смотрела на Советскую страну с надеждой. Нашим верили.

Какой-то паренек-республиканец уже в разгар войны с франкистами ответил нашему кинематографисту Роману Кармену: “Что вас больше всего интересует в мире?” – “Главное, что нас интересует, – кто нам помогает и кто нас предает”.

По городам развешивали злободневные сатирические плакаты, вдохновленные “Окнами РОСТА” Маяковского.

Для бойцов выпустили стихотворную “Азбуку” в духе “Советской азбуки”, в которой Маяковский в 1919 году каждую букву сопроводил наотмашь политэпиграммами.

Целая россыпь популярных песен из советского репертуара разлетелась по испанским городам и весям: “Песня о Родине”, “Каховка”, “По долинам и по взгорьям”, “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью”, “Молодая гвардия”, “Полюшко-поле”.

На мотив песни “По долинам и по взгорьям” сложили свою “Партизанскую серанилью”.

А что “Гренада”? А светловскую “Гренаду” Рафаэль Альберти вовсе признал настоящим испанским романсом, и она легко пошла в советский народ.

А по Испании поехало советское кино – и пользовалось сумасшедшей популярностью.

Показывали “Депутат Балтики” и “Волочаевские дни”. Особенным успехом пользовался фильм братьев Васильевых “Чапаев” – как и книга Фурманова. Одному из лучших батальонов присвоили имя Чапаева, и служивший здесь немецкий поэт-антифашист Вальтер Ульрих Фукс написал “Чапаевскую песню” – пели ее на лихой мотив нашей же песни времен гражданской войны “Белая армия, черный барон”.

Кадры из фильмов “Мы из Кронштадта”, “Чапаев”. Фото: Мосфильм. Ленфильм

Фильм Вишневского и Дзигана “Мы из Кронштадта” вдохновлял на подвиги: символом отваги стал Антонио Колль, подорвавший фашистский танк по примеру героя фильма. После чего в республиканской армии стали создавать спецподразделения истребителей танков.

“Еще я нашел тогда, – вспомнит потом Эренбург, – чудесный мультфильм: там Микки-Маус боролся с котом, побеждал и подымал над мышеловкой красное знамя. Без улыбки в Испании не проживешь”.

Школа ненависти

Под лозунгом “Спасти культуру от фашизма!” в 1935 году в Париже прошел первый международный антифашистский писательский конгресс.

Тогда учредили Международную ассоциацию писателей в защиту культуры – в президиум вошло созвездие: и Максим Горький, и Ромен Роллан, и Андре Жид, и Анри Барбюс, и Генрих с Томасом Манны, и Бернард Шоу, и Олдос Хаксли, и Синклер Льюис, и Рамон Валье-Инклан, и Сельма Лагерлеф.

Такой же громкий список – из писателей, составивших секретариат.

Силы коммунистического ополчения вступают в Мадрид, чтобы сражаться за город. 1937 год. Фото: Getty Images

Через год в Мадриде все они приняли обращение к литераторам мира: борьба испанского народа против фашизма – дело всех свободных, честных и мыслящих людей, без различия наций и убеждений.

Открытие второго конгресса писателей против фашизма в 1937 году приветствовали руководители правительства республиканцев. Конгресс пытался из Валенсии перебраться в Мадрид. Но там, узнав о приближении писателей, франкисты стали обстреливать столицу настолько яростно, что пришлось через день вернуться. Потом перебрались из Валенсии в Барселону, формально завершили конгресс уже в Париже.

Битком набитый зал взрывался, когда выступали писатели с фронта.

Михаил Кольцов напомнил о вопросе Горького: “С кем вы, “мастера культуры?”.

Испанка ранена охранниками-штурмовиками в Мадриде во время беспорядков на выборах 1936 года. Фото: Getty Images

Алексей Толстой настаивал – не обольщаться политическими сделками: “С фашизмом сговориться нельзя. Фюрер и дуче расточают в сторону некоторых стран сладенькие добрососедские улыбки только потому, что у фашизма еще недостаточно наготовлено аэропланов и бомб”.

Эренбург не задавал вопросы – утверждал: “Мы должны вынянчить в сердцах людей ненависть. Пусть живые поймут, что нельзя жить на одной земле с фашистами”.

Резко, жестко. Ненавидеть? Слово-то какое неполиткорректное. Сейчас вот так не говорят. А речь у Эренбурга шла о том, что если не умеешь ненавидеть Зло – не сможешь и любить, и защитить Добро.

На этом поколение росло – и между прочим, именно благодаря ему мы выжили.

Когда после испанской репетиции фашисты перекинутся на нас, придет Великая Отечественная – и об этих словах Эренбурга напомнит Константин Симонов: “Школа ненависти”, которой мы учились в первые месяцы войны с фашистской Германией, была Эренбургом названа необходимой еще в Испании”.

В 1942 году юный киевлянин, поэт Павел Коган, с фронта написал о тех заветах: “Люди и фашисты не могут ужиться на одной планете… Я видел. И я научился ненависти”.

Он погибнет под Новороссийском, 24-летним. Но поколение его – он знал – непобедимо. Почему? А Павел Коган объяснял стихами:

• Мы победим. За нас вся свежесть мира,
• Все жилы, все побеги, все подростки,
• Все это небо синее – на вырост,
• Как мальчика веселая матроска.

Вот это, слышите? – тухлятине не победить всю свежесть мира.

Испанский мотив

Есть много связанных с испанскими событиями вопросов. На одни я не нашел ответов, другие требуют отдельного и вдумчивого разговора.

Бойцы республиканского ополчения. Фото: Getty Images

Казалось бы: ну почему перед войной, Великой Отечественной, как будто стали “приглушать” испанскую тематику?

То спектакль по пьесе Савича “Испанцы” запретили. Долго не давали ему напечатать мемуары “Два года в Испании”.

То вдруг рассыпали типографский набор готовой книги Эренбурга “В Испании. 1936-1938”.

То пьесу Афиногенова “Салют, Испания!” поставили в Москве – и быстро сняли.

То думали поставить трагедию Сервантеса “Нумансия”, где с римлянами бьются древние испанцы, – к спектаклю интермедии в антифашистском духе написал поэт Николай Тихонов, – но дальше репетиций дело не пошло.

Та же судьба у пьесы Лавренева “Начало пути”, посвященной генералу Лукачу – погибшему в Испании венгерскому писателю Матэ Залке. Там советский доброволец из интербригады читал над павшим героем “Гренаду” Светлова.

Можно сказать: искусство – дело тонкое. Недотянули, может. Но, скорее, дело было в высшей политической игре: правительства фашистов и антифашистов ползали по карте мира, перечерчивая линии границ, рассчитывая сделки, тренируясь перед чем-то большим. Думали: как выиграть время, как перехитрить, как не спугнуть друг друга.

Это, кроме прочих, тоже было фактором – зачем поэтов и художников просили перейти на полушепот.

Советские танкисты у могил своих товарищей. Фото: РИА Новости

И при этом все равно в воздухе Испания витала. Вошла, как говорил когда-то литератор Лев Аннинский, в сердца людей даже раньше, чем в мысли. Приветствием студентов было: “Гренада моя!”. Бабушка будущей поэтессы Ахмадулиной – Надежда Митрофановна – тогда, в тридцатые, подыскивала имя внучке по современной моде, что-нибудь испанское. Решила: Изабелла – то, что нужно. Кто теперь не знает Беллу Ахмадулину?

Павел Коган написал перед войной подруге Лии Лозинской: “Я последнее время почти вижу эту черту – прошедшую от расстрелянной Малаги до моей комнаты. Она проходит по каждой комнате. И можно быть только по одну сторону. Посередине – нельзя”.

Юный Михаил Кульчицкий, в школьном дневнике 1937 года: “Я бы добровольцем в Испанию. Что я здесь”. В 1943-м доброволец и поэт Кульчицкий погибнет под Сталинградом.

Не финская война, не Халхин-Гол, а именно Испания займет в русской поэзии особенное место. Константин Симонов называл началом своего пути стихотворение “Генерал”: он посвящал его легендарному Матэ Залке.

• Не верьте: ни письма, ни слухи
• о смерти его неверны.
• Он жив. Он сейчас под Уэской.
• Солдаты усталые спят.
• Над ним арагонские лавры
• тяжелой листвой шелестят.

Эрнсту Бушу, певцу-антифашисту, Симонов после войны посвятит стихотворение “Немец”:

• В Берлине, на холодной сцене,
• Пел немец, раненный в Испании…
• Он пел в разрушенном Берлине
• Все, что когда-то пел в Испании.

Трудно найти хорошего и настоящего советского поэта, у которого в стихах не прозвучала боль – мотив испанский: о героях, детях, Матэ Залке и, конечно, Лорке. Есть стихи у Алигер, у Друниной, Берггольц, у Межелайтиса и Уткина, у Мориц, Антокольского и Щипачева, у Кирсанова и Исаковского.

Асеев бил в пятидесятые наотмашь по щекам – кто радуется молча или вслух торжествовавшему нацизму:

• Почему ж ты, Испания,
• в небо смотрела,
• когда Гарсиа Лорку
• увели для расстрела?

Заболоцкий впрок, на будущее, закрутил оптимистическое “Болеро”:

• Увы, замолк истерзанный Мадрид,
• Весь в отголосках пролетевшей бури,
• И нету с ним Долорес Ибаррури!
• Но жив народ и песнь его жива.
• Танцуй, Равель! Не унывай, испанец!
• Вращай, История, литые жернова!

Кумиры иронического времени

В конце восьмидесятых Вознесенский организовал поездку молодых поэтов на стихотворный фестиваль в Копенгаген. Выступали в знаменитом датском музее “Луизиана”.

Бойцы народной испанской армии отдыхают после боя. Фото: РИА Новости

Это тогда датская королева хлопала – услышав, как читает Вознесенский знаменитое: “Я – Гойя!”.

Молодые поэты за его спиной тогда уже, не сдерживаясь, ухмылялись. Шептали друг другу на ухо злые эпиграммы… Нет, не то что злые – иронические.

Время пришло другое, ироническое.

Мать поэта Лорки, бывшую учительницу Висенту Лорка Ромеро, пережившую сына и вернувшуюся через годы в Испанию, спрашивали: ну и куда девались все те красные, республиканцы? А она отвечала коротко: да все смирились. Продались Франко.

Ну так может быть – живут же люди в среднем сытно, мухи не кусают, что же тут плохого? Где же тут фашизм?

Действительно. Кормежка, разница полов, семья, доходы и искусство – всё стало такое, средненькое. Не черное, не белое, а серенькое.

Мозг с серым веществом тоже усреднен – зачем, если теперь нужней искусственный.

И крылья за спиной – зачем, когда есть дрон.

Руины Овьедо, пережившего осаду. Фото: Getty Images

И кажется, уже никто не замечает: это, собственно, и есть фашизм. Когда у целых поколений в голове лишь усредненный сад, а всё, что вокруг них, – джунгли усредненные.

А всего-то надо было для начала – только лишь продаться среднестатистическому Франко.

Всего только – убить (или теперь – купить?) поэта.

Плакат Интернациональных бригад с Долорес Ибарурри и Хосе Диасом.

И вычеркнуть из памяти слова “Грена…”

• Да. В дальнюю область,
• В заоблачный плес
• Ушел мой приятель
• И песню унес.
• С тех пор не слыхали
• Родные края:
• “Гренада, Гренада,
• Гренада моя!”